Номер 5

www.promicenter.com.ua

духи литературы

Хорхе Луис Борхес – одна из противоречивейших “необъясненных” личностей в мировой литературе ХХ века. Сам только перечень премий, наград и титулов чего стоит: коммендаторе итальянской Республики, командор французского ордена Почетного легиона “За заслуги в литературе и искусстве”, кавалер ордена Британской империи “За выдающиеся заслуги”, кавалер испанского ордена “Крест Альфонсо Мудрого”, Doctor Honoris Causa Сорбонны, доктор Оксфордского и Колумбийского университетов, лауреат премии Сервантеса… Однако более всего он наверняка гордился бы почетным званием, отражающим саму его суть - ЗЕРКАЛЬНЫХ ДЕЛ МАСТЕР

Каждая из его новелл подводит к подсознательной уверенности, что сама Вселенная – лишь сновидение какого-то бога. Буддисты, безусловно, приветствуют Борхеса как талантливого адепта его доктрины. В вымышленном им мире происходят такие же чудеса, как и в керроловском Зазеркалье, где Алиса видит во сне Черного Короля, который видит во сне Алису, которая видит Короля, который… И так далее, коридор отражений бесконечен, как в поставленных друг против друга зеркалах.

Иллюзия как безопасный вариант реальности

Вот такой туманный и невыразительный “информационный портрет мира“ стал образцовым детищем нашего времени. Он “проявляет“ реальность не такой, каковой она есть и каковой известна нам, а такой, какой бы мы хотели ее видеть. Сегодня “правдоподобие“, “эффект реальности” стали привычным и популярным товарным “имиджем”. Французский философ Ролан Барт ввел понятие “симулякр” – не реальность, и не осознанное воображение, а то воображение, которое мы считаем реальностью, своеобразный “нас возвышающий самообман“. Такая вот невзаправдашняя ”как бы жизнь“, мираж, - когда не живешь, а прикидываешься, что живой. Даже история, органично чуждая имитации, сегодня преподносится как “репортаж“, выставка “картинок” древности, цветное шоу.

Сегодня все более убедительной кажется мысль, что окружающая нас реальность – всего лишь сумма доступных нам восприятий. Это способен понять только освобожденный от неоправданных амбиций разум: наше окружение – всего-навсего модель, “сконструированная“ при помощи подобранных кем-то изображений и слов, а истина для нас – то, что мы сами ею считаем. Хорхе Луис Борхес открывает нам глаза на скрытую здесь ловушку для слишком уж самонадеянного интеллекта. Прекрасное напоминание о скромности самооценки как залога счастья он приводит в рассказе, где герой размышляет о том, что его воображение может породить мир, который будет реальным только в его мозгу. И в результате обнаруживает, что сам он – только плод чьего-то воображения…

Соскребая с себя память египетского плена, библейский народ готов был идти на костер, не признавая бога, которого можно представить - носителя зримой формы, сущности низкого порядка. Древние евреи знали труднопреодолимую и опасную силу привлекательной образности. Наряду с вполне объяснимым стремлением культур всех времен к гармоническому единению и естественному слиянию красоты и высокой духовности, одним из успешно применяемых во все времена пропагандистских приемов была эстетизация зла. Этот высокохудожественный трюк безотказно срабатывал и в эпоху соблазнительной античной роскоши, и в годы гипнотической кинодокументалистики Лени Рифеншталь, личного режиссера фюрера. Эстетическая ойкумена нашей повседневности напоминает именно такой мир “декорированного абсурда”. Борхес преодолевает искусственно навязанный абсурдизм жизни средствами “абсурда художественного“, который должен сыграть роль моральной вакцины. Он воспитывает иммунитет к искусственно и искусно украшенному “рюшечками и оборочками“ естеству, всяческой подделке реальности. Ведь, живя в мире, “декорированном“ искусственными чувствами, словами, делами, мы в конце концов можем превратиться в марионеток, а наша “игра в реальность“ – в игру мира с нами самими.

Наиболее частые и значимые символы у Борхеса – библиотека, лабиринт, путь как таковой, зеркало. Главный творческий прием – отражение, представление одного произведения в другом (“текст в тексте”), подобно тому, как человек смотрит в зеркало, чтобы увидеть, как выглядит на самом деле. Esse est percipi (“быть – значит быть отраженным“) – эта непритязательная концепция жизни, безжалостно развенчиваемая Борхесом, обретает сегодня, в эпоху “виртуализации” реальности, подмены ее подделкой, муляжом-симулякром, к сожалению, все более угрожающие параметры. Перо Борхеса предостерегает нас от этой эпидемической опасности, описывая возможный антиутопический миропорядок (до боли, впрочем, знакомый). Когда только опубликованное считается истинным, а изображение и печатное слово - более реальны, чем действительность. Как в зазеркалье – утопическая, болезненно пафосная мечта превращается в фарс по форме и в результате становится трагедией по сути. Не забудем при этом, что “утопия” в переводе с греческого – “место, которого нет“. В рассказе “Чернильное зеркало“ Борхес дает весьма доходчивый урок: опасно стремиться к полному познанию этого мира, особенно собственной судьбы. Ведь его недосказанность, тайна – главный стимул развития человека, ведущий мотив его стремления жить.

Долгий путь наверх

Как и подобает большому человеку, наделенному талантом поразительной высоты, странности Хорхе Луиса Борхеса были столь же неординарны. Склонный к эпатажу, он нередко делал журналистам заявления, с явным желанием шокировать “передовую общественную мысль“. Вызывая удивление и споры, этот своеобразный ”Сальвадор Дали от литературы” не был, впрочем, литературным шоуменом в духе Эдички Лимонова или Владимира Сорокина, сегодняшних “политически озабоченных“ российской прозы, а тем паче – носителем “пубертатного комплекса революционного самоутверждения“ латиноамериканской литературы шестидесятых. Вовсе не стремясь к скандалу как средству “творческого самовыражения“, он достигал этой цели походя, вызывая праведный гневный “тремор” в прогрессивных мозгах. Так же непринужденно, как барон Мюнхгаузен совершал подвиги – буднично и по расписанию, между прочим. В глазах многих современников (прежде всего – завистливых коллег-неудачников) он приобрел старательно выписанные черты ”Нарцисса в зеркале собственного текста”. Он сознательно не оставлял ”минного поля” общественного порицания, будучи обложен, словно волк, цветными флажками, неприятием и отрицанием со стороны таких писателей, как Пабло Неруда, Габриэль Гарсиа Маркес, Хулио Кортасар, Мигель Отеро Сильва. Впрочем, никто не мог отрицать в нем Мастера - основателя новой латиноамериканской прозы.

Родился Хорхе Луис Борхес в Аргентине. Юные годы провел в Европе (главным образом - в Швейцарии), куда семья выехала перед первой мировой войной. В начале 20-х годов со всей юношеской пылкостью увлекся революционными ожиданиями «мирового пролетариата». Даже вынашивал намерение первую книгу стихов, которая, впрочем, так и не была напечатана, озаглавить ”Красные псалмы“. Сблизился с кругом молодых испанских литераторов, которые назвали себя ”ультраистами“.

Вернувшись в Аргентину, Борхес “выскочил“, как черт из табакерки – выпустив несколько стихотворных сборников, угодил в ожерелье лидеров авангардизма. Истинный “портеньо”, сын пестрого Буэнос-Айреса, он с головой погрузился в портовую культуру, подарившую миру и щемящую надрывность милонги, и самоутверждающую страстность танго. Его даже называли Карлосом Гарделем аргентинской литературы (этот певец-“тангеро”, своеобразный ”аргентинский Высоцкий”, был едва ли не наиболее уважаемым национальным героем, носителем ”аргентинской идеи”).

После государственного переворота 1930 года в либеральных настроениях общества проявились признаки астенического синдрома. Мутация стремительно реформировала его в фашистские тенденции. Борхес оставляет поэзию, к которой вернется лишь в 60-е годы, окончательно порвав с авангардизмом. После нескольких лет молчания, очевидно, вызванного ощущением подавленности и ”национального стыда”, он издает прозаические книги: ”Всемирная история бесчестия“ (1935), ”История вечности“ (1936), “Сад расходящихся тропок” (1941) (вошедшую затем в сборник новелл “Вымыслы” (1944)), “Алеф” (1949), “Новые расследования” (1952), “Сообщение Броуди” (1970), “Книга песчинок» (1975). Почтенные годы писатель встретил в полной слепоте (как и представители пяти предыдущих поколений его рода по мужской линии).

Зеркало потерянного времени

Аргентинский писатель задолго до своих европейских коллег подошел к одной из главных эстетических идей ХХ века – к литературе, познающей культуру, к самопознанию культуры. Борхес нередко говорил, что искусство и философские, религиозные штудии, включающие множество духовных практик, распространенных в различных вероисповеданиях, для него равноценны, поскольку нацелены на поиск новых возможностей для художественной фантазии. Он одним из первых среди латиноамериканских писателей предложил людям “считать себя потомками всей вселенной”. Помимо беллетристических экзерсисов, “красного письма“ (belllettre) ради самого искусства, d’art pour d’art, Борхес посвятил свою уникальную эрудицию переводам на испанский Джойса, Кафки, Вирджинии Вульф, комментариям к “Божественной комедии” Данте, исследованиям скандинавской мифологии. Равнодушный к признанию, мировую славу Борхес обрел в весьма почтенном возрасте.

Начав с поэзии, Борхес по сути навсегда остался поэтом. Поэтический дух ощущается в его новеллах – фантастических, приключенческих, детективных, в рассказах-эссе (“расследованиях”), прозаических миниатюрах, построенных, словно прихотливые арабески средневековой суфийской мудрости, дзеновские коаны (вопросы-головоломки) или библейские притчи. Он стремится показать, насколько далеким может быть “отлет фантазии от жизни”, какое восхищение могут вызвать неудержимость воображения и “комбинаторные” возможности человеческого интеллекта. В “Книге о небесах и аде” (1960), “Книге вымышленных существ” (1967) отрывки из древнеперсидских индийских и китайских, текстов соседствуют с пересказами арабских сказкок, христианских апокрифов и древнегерманских мифов, отрывками из Вольтера, Эдгара По, Кафки. Правда, Борхеса, по всей видимости, привлекает в них вовсе не мистицизм, а бесконечная и многоликая игра фантазии. Главный пафос его Слова привязан к Творчеству - ведь без него мироздание в принципе невозможно. Нет разницы между Книгой, которая создается писателем, и Миром, созданным Богом, наибольшим затейником и фантазером, наивысшим и непревзойденным образчиком изощренной выдумки для каждого земного творца. Недаром самый знаменитый сборник своих рассказов Борхес назвал “Вымыслы”, обозначив тем самым ведущий мотив своего творчества.

Борхес рассматривает весь мир как Текст, подлежащий расшифровке. Структурализм, набравший силу в начале 60-х годов прошлого века, включил в арсенал своих достижений борхесовский метаязык символов, который в состоянии сформулировать структуру и взаимосвязи любого реального языка. Мишель Фуко, один из “предтеч” структурализма, идею своей книги ”Слова и вещи” с благодарностью приписывает борхесовским текстам. А славнейший из писателей-структуралистов современности, “гуру литературного постмодернизма“ Умберто Эко, автор культовых романов ”Имя розы” и ”Маятник Фуко”, – талантливый, но все же откровенный последователь Борхеса. Учась у него, Эко в совершенстве овладел искусством расчленять действительность и добавил к несчетному количеству полочек собранной Борхесом причудливой “библиотеки“ ряд вымышленных самостоятельно.

Цель Борхеса - сделать Слово орудием бесконечного превращения реальности, загадочной и в то же время привлекательной для человека, призванного укорениться в ней, как ее частица, “живой атом“ Вселенной.

Одной из наиболее уважаемых его новелл остается “Сад расходящихся тропок”, рожденный воображением писателя лабиринт символов, распадающаяся и ветвящаяся вязь бесконечных времен. Образ такого Сада – поэтический символ вневременного самоощущения человека в информационном потоке, не имеющем начала и не обещающем конца. Современная гипертекстовая структура информации, доступная благодаря Интернету, этой “неизбежной всемирной паутине“, вполне оправданно носит такое метафорическое имя – в силу многомерности и взаимопереплетения путей выбора. Она противопоставляется упорядоченной природе, одномерной, как традиционная библиотека.

Библиотека как таковая, необозримая бесконечность полок для Борхеса (в последние годы – хранителя и почетного директора Национальной библиотеки Аргентины) – аналог самого мироздания. Именно поэтому другое уместное для нее наименование (прежде всего – для ее информационного двойника, той же гипертекстовой структуры) предлагает его новелла “Книга песчинок», описание бесконечного вместилища информации (ускользающей из рук, словно песок), страницы которой невозможно перевернуть дважды. Поэтому Борхес отвергает саму возможность существования единой Книги, которая обобщает, «описывает» содержание всех прочих книг. При этом его Книга будет писаться вечно, воспроизводя космический порядок, мировую гармонию, частица которой – по песчинке – достанется всем нам.

Андрей Шестаков

www.promicenter.com.ua