Номер 5

www.promicenter.com.ua

магический контекст

“Обертається вічності вісь — за тобою іде моя тінь” Мария Бурмака

Уникальной особенностью украинской художественной и политической культуры, отличающей ее от множества близких славянских и иных индоевропейских культур, следует считать тот факт, что дух,

ДУХОВНЫЕ ПРОЗРЕНИЯ

и духовное начало как таковое, очень часто приходит в нее

ЧЕРЕЗ ЖЕНСКОЕ ПОСРЕДНИЧЕСТВО

Груз моральной ответственности перед высшими инстанциями бытия за страну и народ, каковой всегда и во всех культурах лежит на мужчинах, в украинских реалиях в значительной степени возложен на хрупкие плечи женщин. Это вовсе не означает, что Украина — страна женщин-сверхчеловеков и мужчин-недочеловеков, но совершенно очевидно, что «общая масса» этих двух начал больше, чем в других культурно близких странах.

События ноября-декабря 2004 года лишь подтвердили эту украинскую особенность. Возможно, Оранжевая революция могла бы победить без Александра Зинченко, Петра Порошенко, Юрия Луценко, Николая Томенко и даже без Виктора Ющенко. Но никак — без Юлии Тимошенко. Именно Юлия Тимошенко наиболее явно и последовательно демонстрировала инстинкт власти.

Возможно, Оранжевая революция утратила бы очень много без Олега Скрипки и Святослава Вакарчука, без Фомы и Русланы, без групп «Тартак» и «ТНМК», Александра Егорова, Тараса Петриненко и Дмытра Гнатюка. Но она была бы совершенно иной без то стоически-погребального, то жизнеутверждающего пафоса песенных элегий Марии Бурмаки («Ми йдемо», «Не бійся жити», «Листопад», «Сонцем, небом, дощем», «Скло» и др.). Не будет преувеличением сказать, что «фронтменами», или точнее – «фронтвуменами» Оранжевой революции стали именно Тимошенко и Бурмака. Одна – в политических перипетиях и «майданной» риторике, другая – в музыке.

Экзистенциальный и социальный смысл Оранжевой революции заключался прежде всего в том, что часть мобилизованных революционным процессом индивидов была готова на самопожертвование – была готова умереть на баррикадах за смутные идеалы Правды и Справедливости. Под песню «Ми йдемо» можно с осознанием собственного героизма и красиво в эстетическом отношении переселиться в страну мертвых (или вечно живых). Но размазать по Крещатику свои мозги под, скажем, «Дикі танці» Русланы, особенно в англоязычной версии, или под «Разом нас багато» – политически неоправданно и эстетически неубедительно.

«Душа неначе зрубана тополя…»

В творчестве Марии Бурмаки явлен характерный неженский тип личностной эволюции, что примечательно для украинской культуры. О чем может петь 19-летняя студентка филфака Харьковского университета? О том, что Он, единственный, разлюбил и уезжает навсегда, а она стоит на перроне и не смеет разорвать его билет на поезд, что «чорні черешні уже відходять», а Объект девичьих грез скрылся с жизненного горизонта, о том, что где-то бродит Любовь, но пока все как-то мимо (обо всем этом споет своим по-детски непосредственным голосом уже взрослая Бурмака.) Но она, еще не искушенная излишним мужским вниманием, с совершенно несвойственными для юной леди интонациями, от которых мороз по коже даже у суровых спецназовцев, пела о казаках, которые вот-вот встанут из своих могил, разбудят степную стихию, Украина оживет и превратится в великую державу. О реках слез, которые веками текут по украинской земле, об адских муках, о кресте, который страна несет на себе всю свою историю. Ей, барышне с филфака, гулять бы по улице Сумской с кавалером из какого-нибудь технического вуза, а она в жанре свадебной песни пела о загробных странствиях души «заложного» покойника Иванка, которого когда-нибудь «Господь принесе», о гимназистах, погибших под Крутами, защищая УНР, о том, что «до неба йти ще довго», об утопических «загірних комунах» и много о чем еще.

Со временем ее творчество становится все более «женским», психологически мотивированным, все менее глубоким в экзистенциальном отношении. Песни «о любви» все чаще производят впечатление сплошной авторской сублимации перипетий личной жизни.

Совершенно противоположная эволюция другой героини Майдана – певицы Русланы. Из изначально нежной, лиричной, вдохновенной поп-принцессы, путешествующей в окружении пестрой свиты и пажей-продюсеров по западноукраинским замкам (CD «Мить весни», 1998), она превратилась в карпатскую Зену – королеву воинов, в «дівчину-волю», в амазонку, в «госпожу» из садо-мазосалона (CD «Дикі танці», 2003).

Наиболее ярким «антиподом» ранней Марийки Бурмаки в нише украинской авторской песни («співаної поезії») начала 1990-х может считаться Ольга Богомолец, чьи песни в максимальной степени обладают душевным измерением. Никакой душевности у ранней Бурмаки нет и близко. Зато есть проблески духа и то, что в Италии или Румынии 1930-х назвали бы «фашистским стилем» – разумеется, фашизм здесь понимается в духе Муссолини и Юлиуса Эволы.

Считается, что эволюция среднестатистической женщины развивается по линии «тело – душа – дух». Это значит, что большинство девушек в юном возрасте представляют собою достаточно простой (с мужской точки зрения) рефлексивный механизм, способный лишь на одномерные психофизиологические реакции. Главная характеристика девушки – ее телесность.

В более зрелом возрасте, расширяя круг знакомых мужчин, выходя замуж, переходя в период «гнездовития» и рождения детей, женщина становится душевной. Ей хочется уюта, комфорта, стабильности, домашнего очага и взаимопонимания с детьми и любимым человеком. И уже когда у среднестатистической женщины рождаются внуки, а мужчины становятся неинтересными, банальными и больными, часто спиваются и умирают, женщина обретает духовное измерение. Она внезапно обращается к Богу, приходит в церковь (или секту), становится политически и социально активной – масштаб ее реализации от частного разрастается до всеобщего или даже до универсального.

Мужской тип жизненной эволюции выглядит прямо противоположным образом: «дух – душа – тело». Это значит, что сначала – юношеский максимализм, поиски духа, потом – ощущение себя обремененным жизненным, семейным, профессиональным грузом, любовницами, гипертрофированно развитая чувствительность, еще позже – неадекватно пристальное внимание к собственной телесности, депрессии из-за физической немощи и болезней, трагическое переживание духовной и половой импотенции. И лишь немногие избранные из мужчин (как правило, люди творческие и максималистски ориентированные) способны удерживать «духовную составляющую» на первом плане в течение всей жизни.

«Це було більше, ніж сон, сильніше, аніж любов»

Однако в своем творчестве Мария Бурмака уже давно ушла от милитарной и духовно мобилизующей тематики. Творчество как исповедь, как «выговаривание», как поток сознания, по ее собственным словам, гитара – как психоаналитик. И постоянное присутствие мотива «абсолютного кохання», при котором душа ее лирической героини стремится к мистическому соединению (почти как различные субстанции в «алхимической свадьбе») с душой очередного лирического героя. С этой точки зрения одна из самых интересных, талантливых и репрезентативных композиций Марии — «Нехай» (CD «№ 9», 2004).

Если бы журналист из какого-нибудь бульварного или «глянцевого» издания попросил Бурмаку в интервью поведать своим читателям и остальному человечеству о том, «из какого сора растут стихи (точнее, песни), не ведая стыда», и она бы согласилась, то о композиции «Нехай» ее рассказ, скорее всего, был бы приблизительно таким.

Песня написана в период депрессии либо сильного душевного волнения, вызванного несчастной любовью, — увы, счастливая любовь редко сподвигает на творческие достижения и духовные прозрения. Он, точнее, лирический герой, уехал далеко и надолго (или даже навсегда). И его, единственного, она, а точнее – лирическая героиня композиции. готова ждать «тисячу літ», пусть даже каждый день в одиночестве тянется как год («за роки рахуватиму дні, обриватиму їх пелюстки»). Взаимное притяжение (или это лишь ей так кажется, а реально есть лишь ее собственные чувства; мужчина же в действительности равнодушен) настолько велико, что хочется следовать за объектом своих вожделений хоть на край земли (в прямом и переносном смысле), хоть на другой континент, даже в виде тени («обертається вічності вісь — за тобою іде моя тінь»).

Потом – образ кофе («тільки вариться кава як ніч»), потому что Мария, судя по многочисленным интервью в «таблоидах», любит его пить в неограниченных количествах, потом – упоминание о композиции «Відпусти» группы «Океан Ельзи», потому что, если пофантазировать, лирическая героиня бурмакиной песни любила засыпать под нее вместе с уехавшим кавалером, потом – красивая метафора о ночном полете сердца («тільки серце далеко летить – відпустила його я сама»). Ну и в конце каждого куплета – красивый рефрен о грезах любви, о нежности на расстоянии, о единении душ влюбленных вопреки жизненным обстоятельствам.

И если вдруг корреспондент бульварной газеты или «глянцевого» журнала расположит певицу к откровенности, она, возможно, добавит еще что-то о любовном треугольнике, который подспудно просматривается в песне. Впрочем, об этом читатели газеты могут догадаться и сами – такую песню непременно должен сопровождать любовный треугольник, в котором одна из вершин – сильно рефлексирующая девушка с творческими способностями и сверхчеловеческими задатками, другая – привлекательный, но безвольный молодой человек – настоящий «украинский мужчина», и «третья лишняя» – разлучница, девушка без особых достоинств, в пользу которой в конечном итоге и делает выбор мужской персонаж, разбивая трепетное сердце креативной девушки и в очередной раз подтверждая максиму о том, что «любовь предпочитает равных». А «неравная» любовь, то есть чувства между партнерами с различным уровнем духовных способностей, с неравным социальным статусом, с непохожей энергетикой и жизненными ценностями, разными по тонкости души, приносит только несчастия и, если повезет, творческое вдохновение.

Однако анализ ключевых образов композиции «Нехай» мог бы пояснить очень многое – и не столько в песнях самой Марии Бурмаки, сколько в украинской культурной парадигме и истории украинских революций.

«Із чотирьох дошок дубовая хата»

Одной из наиболее интересных, ярких и неординарных женщин в украинской истории может считаться Маруся (Марина) Чурай – легендарная певица, которой приписывается авторство нескольких десятков лирических песен и баллад удивительной красоты, известных на протяжении не менее трех с половиною веков и считающихся народными.

Согласно легенде, Маруся жила в середине XVII века в Полтаве – одном из эпицентров украинской революции и активной политической борьбы (годы ее жизни, по мнению историков: 1625 – 1653). Марусиного отца, урядника Полтавского полка, мужественного героя Гордия Чурая, якобы казнили поляки в Варшаве в 1637 году. Мать осталась небогатой вдовой. Сочиненные Марусей лирические песни и баллады пользовались колоссальной популярностью среди современников, песни казацко-милитарной тематики (самая известная из них «Засвіт встали козаченьки», в другом варианте: «Засвистали козаченьки») были исполнены патриотического пафоса и имели значительный мобилизационный эффект.

Легенда приписывает Марусе, исключительно одаренной девушке, любовь к Грыцю — казаку Полтавского полка, молодому человеку без особых достоинств. Сам Грыць, похоже, тоже любил Марусю, однако предпочел жениться на другой – заурядной девушке Гале, носительнице жлобской психологии и прагматических жизненных установок, однако богатой и без каких-либо творческих «вывихов» и «закидонов».

Дальнейшее развитие событий чуть ли не с документальной точностью зафиксировано в самой известной Марусиной балладе «Ой не ходи, Грицю»: обретение и приготовление магического зелья, отравление, смерть и похороны любимого человека, порицание за содеянное со стороны матери. Однако невыясненными оказываются истинный мотив и субъективная сторона (наличие либо отсутствие умысла) в поведении Маруси. То ли девушка сознательно отравила двоелюба-Грыця – в отместку за оскорбленную любовь, то ли она хотела дать Грыцю отворотное зелье, но перепутала рецептуру, то ли собиралась поскорее соединиться с любимым за чертой земного бытия, то ли Грыць выпил коктейль смерти случайно.

Далее суд полтавского магистрата приговорил Марусю к смертной казни («карати на горло»), но якобы безответно влюбленный в Марусю родовитый полтавский казак Иван Искра сумел попасть к самому гетману Богдану Хмельницкому и убедить того помиловать Марусю, о чем и был издан соответствующий гетманский универсал (исторической науке не известен). Маруся была спасена, но через несколько лет она умерла от горя, тоски и одиночества.

Этот сюжет, помимо легендарного канала трансляции и фольклорных текстов, известен благодаря многочисленным литературным интерпретациям. Наиболее успешными считаются драмы Михайла Старицкого и Владимира Самийленко, повесть Ольги Кобылянской, роман в стихах Лины Костенко.

Несомненно, Маруся Чурай может считаться наиболее интересным женским персонажем украинской революции 1648 – 1654 годов. И, если бы кто-то из репортеров или обозревателей какой-нибудь украинской бульварной газеты, пишущий о современной поп-музыке и верящий в метемпсихоз (переселение душ), задался вопросом о дальнейших воплощениях Марусиной души, вполне мог бы согласиться, что новое воплощение она получила именно в Марии Бурмаке.

Кстати, историки и политологи, сравнивая события и персоналии Оранжевой революции 2004 года и украинской революции середины XVII века, проводят такие параллели: Ющенко — Хмельницкий, Рыбачук — Выговский, Луценко — Кривонос, Томенко — Немирич и т.д. В таком контексте параллель «Мария Бурмака – Маруся Чурай» очевидна.

Марусю Чурай и лирическую героиню песен Марии Бурмаки объединяет не только амплуа «сирен революции», но и принадлежность к особому психологическому типу, определяемому психиатрами как «женщины, которые любят слишком сильно» (Робин Норвуд). Для таких женщин сама жажда любви становится хронической и неизлечимой болезнью, приносящей страдания как им самим, так и их избранникам. Но если они сами своими страданиями могут «подпитывать» собственное творчество, превращая разрушительную энергию в креативную, то их обделенные талантом избранники фактически приговариваются к очень серьезному и мрачному финалу.

«Нехай душа залишиться зі мною…»

В наиболее удачных композициях Марии Бурмаки самые ценные прозрения и интересные образы не моделируются на уровне сознания, а приходят, как и у большинства талантливых людей, спонтанно — либо из подсознания, либо со стороны сверхсознания. Судя по творчеству в целом и по интервью в украинских СМИ, Мария Бурмака не является носителем какой-либо философской, метафизической либо политической доктрины или сложной и последовательной системы ценностей.

Но в некоторых композициях за маской «простицы», за маской «продвинутой домохозяйки» или одинокой, страстной, сильнорефлексирующей молодой женщины, напоминающей героиню фильма «Амели», отчетливо просматривается образ некоей всеведающей сущности, состоящей в генетическом родстве с украинскими колдуньями, ведьмами, русалками и мавками.

По всей вероятности, изучение фольклора и народной архаической культуры на филологическом факультете Харьковского университета не прошло даром: авторское сознание Марии ретранслирует на бессознательном уровне многие образы и концептуальные установки, характерные для традиционной эзотерики и народной магической (ведовской) практики.

Итак, композиция «Нехай» является достаточно целостным воспроизведением магического ритуала, целью которого, по всей видимости, является желание лирической героини завладеть сердцем или душой своего избранника.

В славянских и иных индоевропейских культурах объектом интереса ведуна или ведуньи является сердце человека — как средоточие всех жизненных энергий, как вместилище души. Завладев сердцем и, соответственно, эмоциями человека, можно установить контроль над его головой (разумом), желудком, печенью и прочими органами и соответствующими функциями организма. Душа человека ведунов не интересует, в отличие от тюркских и алтайских культур, в которых главным объектом интереса шамана является именно душа. Славянских ведунов интересует прежде всего тело человека: «Впивайся, тоска, въедайся, тоска, в грудь, в сердце, во весь живот рабу Божьему (имя), разрастись и разродись по всем жилам, по всем костям ноетой и сухотой по рабе Божьей (имя)» (записано в Жигаловском районе Иркутской области).

Композиция «Нехай» начинается с упоминания о «тысяче лет», которые лирическая героиня готова ждать лирического героя («я чекатиму тисячу літ»). Вызывает сомнение случайность появления именно этого числа в качестве метафоры, свободной ассоциации или удачной рифмы. «И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет, и низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится тысяча лет; после же сего ему должно быть освобожденным на малое время» (Откр. 20, 1–3).

Представление о Тысячелетнем Царстве Христовом является одним из центральных не только для книги Апокалипсиса, но и для всего христианского учения в целом. У Вергилия идет речь о «тысячелетнем очищении» («Энеида», 6, 748), у Платона — о «тысячелетнем странствии под землей» человеческих душ («Государство», 615a). День Господень длится именно 1000 лет (Пс. 89, 5). Буквальное толкование этого образа привело к возникновению многочисленных ересей хилиазма, главный смысл которых — в ожидании мессианского промежуточного Царства Христова до Страшного Суда. Именно хилиастическую природу имеют представления о «земном рае», проекты окончательного построения общества всеобщего блаженства, коммунистическая доктрина, учение Канта о «вечном мире», а также распространенная в странах бывшего СССР евроинтеграционная идеология.

«Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брать; число их как песок морской» (Откр. 20, 7). Получается, что фраза Бурмаки «я чекатиму тисячу літ, я віки пересиплю в піски» означает, что активизировать свою ведовскую силу и произвести все необходимые манипуляции с лирическим героем лирическая героиня композиции может только после падения Тысячелетнего Царства Христова, когда антихрист будет освобожден на «малое время» (малое — в сравнении с «тысячью лет»).

Титаническая интенция присутствует в мотиве ускорения времени: «за роки рахуватиму дні, обриватиму їх пелюстки» и «обертається вічності вісь», ведь, как известно, «у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день» (2 Пет. 3, 8).

Для совершения магического ритуала важен мотив мистической инициации героини: «Я уже перейшла ту межу, / За якою радість і біль». И только после этого ее заклинания начинают работать: «Нехай тобі насниться знов і знов / І ніжний подих, лагідний туман…» Согласно немецким поверьям, ведьмы («облачные жены») — прядут туман, благодаря чему день превращается в ночь, ночь — в день.

Один из важнейших мотивов — варка ведовского галлюциногенного зелья («тільки вариться кава як ніч»), после чего возможны настоящие алхимические реакции: «у вогонь обертається лід».

Примечателен интертекст — отсылка к песне группы «Океан Ельзи» «Відпусти»: «На касеті одне: “Відпусти”, так благає когось “Океан”». Основной мотив этой композиции Святослава Вакарчука: лирический герой молит бывшую возлюбленную-ведьму («ти білий день без дощу», «ти тиха ніч без зірок», «ти лиш сон, тільки сон», «ти не пускаєш мене») об освобождении своего сердца, своей эмоциональной системы, своей души из-под власти ее ярко выраженных ведовских способностей.

Впрочем, некоторые мотивы в тексте композиции указывают на присутствие не столько ведовских, сколько шаманских культов: «Я затримаю дихання, бо… / Ти затримаєш дихання десь», «Тільки серце далеко летить — відпустила його я сама».

Славянская этика и гендерные традиции предполагают определенную жертвенность со стороны любящей женщины в пользу своего избранника. И если бы Мария Бурмака и лирическая героиня песни «Нехай» находились в поле притяжения такой модели поведения, строчки «Нехай душа залишиться зі мною, / Твоя душа — моя» должны были бы звучать примерно так: «Нехай душа залишиться з тобою, / Моя душа — твоя», что, кстати, никак не умаляло бы рифмы и ритмической организации текста.

И если бы Мария Бурмака задумала снять видеоклип на песню «Нехай», то конгениальный видеоряд во время звучания припева должен был бы, по идее, изображать ночной полет лирической героини над землей — то ли на кровати (как в фильме Эмира Кустурицы «Жизнь есть чудо»), то ли на воздушном шаре, дельтаплане, пароплане, в дирижабле, то ли как в сказках — на помеле, кочерге или в ступе.

Позволим себе предположить, что Маруся Чурай вполне могла бы подписаться под словами композиции «Нехай». А просвещенная в украинской фольклористике Мария Бурмака не должна остаться равнодушной к шедевру своей предшественницы «Ой не ходи, Грицю».

И эта преемственность между «сиренами революции» приближает нас к разгадке вечных украинских вопросов: почему в Украине любовь всегда соседствует со смертью и небытием? И почему заклинательницы огня превращаются в пожирательниц мужчин?

Андрей Н. Окара (Москва)

Марина Чурай ОЙ НЕ ХОДИ, ГРИЦЮ (середина XVII ст., після 1650) Ой не ходи, Грицю, та й на вечорниці, Бо на вечорницях дівки чарівниці. Котрая дівчина чорні брови має, То тая дівчина усі чари знає. У неділю рано зіллячко копала, А у понеділок переполоскала, Прийшов вівторок — зіллячко зварила, А в середу рано Гриця отруїла. Як прийшов четвер, та вже Гриць помер, Прийшла п’ятниця — поховали Гриця, А в субботу рано мати дочку била: — Ой нащо ж ти, доню, Гриця отруїла? — Ой мамо, мамо, Гриць жалю не має, Нехай же Грицьо двоїх не кохає. Нехай же не буде ні тій, ні мені, — Нехай достанеться та сирій землі. Оце ж тобі, Грицю, я так ізробила, Що через тебе мене мати била! Оце ж тобі, Грицю, за теє заплата — Із чотирьох дошок дубовая хата! www.promicenter.com.ua

Марія Бурмака НЕХАЙ (2001) Я чекатиму тисячу літ, я віки пересиплю в піски, За роки рахуватиму дні, обриватиму їх пелюстки, Від вікна до вікна я ходжу, все для тебе — і тільки тобі… Я уже перейшла ту межу, За якою радість і біль… Нехай тобі насниться знов і знов І ніжний подих, лагідний туман, Нехай душа залишиться зі мною, Твоя душа — моя. Я писати почну тобі лист, буде це найніжніший з листів, Обертається вічності вісь — за тобою іде моя тінь. Я в слова зашифрую любов, не слова, а мовчання одне… Я затримаю дихання, бо… Ти затримаєш дихання десь. Нехай тобі насниться знов і знов І ніжний подих, лагідний туман, Нехай душа залишиться зі мною, Твоя душа — моя. На касеті одне: «Відпусти», так благає когось «Океан», Тільки серце далеко летить — відпустила його я сама… Тільки вариться кава, як ніч, у вогонь обертається лід… За роки рахуватиму дні, Я чекатиму тисячу літ. Нехай тобі насниться знов і знов І ніжний подих, лагідний туман, Нехай душа залишиться зі мною, Твоя душа — моя.

www.promicenter.com.ua